Неточные совпадения
Они мечтали и о шитом мундире для него, воображали его советником в палате, а мать даже и губернатором; но всего этого хотелось бы им достигнуть как-нибудь подешевле, с разными хитростями, обойти тайком разбросанные по
пути просвещения и честей камни и преграды, не трудясь перескакивать через них, то есть, например, учиться слегка, не до изнурения души и тела, не до утраты благословенной, в детстве приобретенной полноты, а так, чтоб только соблюсти предписанную форму и добыть как-нибудь аттестат, в котором бы сказано было, что Илюша прошел все
науки и искусства.
Известившись о соблазнах и подлогах, от некоторых в
науках переводчиков и книгопечатников происшедших, и желая оным предварить и заградить
путь по возможности, повелеваем, да никто в епархии и области нашей не дерзает переводить книги на немецкий язык, печатать или печатные раздавать, доколе таковые сочинения или книги в городе нашем Майнце не будут рассмотрены вами и касательно до самой вещи, доколе не будут в переводе и для продажи вами утверждены, согласно с вышеобъявленным указом.
И так изобретенное на заключение истины и просвещения в теснейшие пределы, изобретенное недоверяющею властию ко своему могуществу, изобретенное на продолжение невежества и мрака, ныне во дни
наук и любомудрия, когда разум отряс несродные ему
пути суеверия, когда истина блистает столично паче и паче, когда источник учения протекает до дальнейших отраслей общества, когда старания правительств стремятся на истребление заблуждений и на отверстие беспреткновенных
путей рассудку к истине, — постыдное монашеское изобретение трепещущей власти принято ныне повсеместно, укоренено и благою приемлется преградою блуждению.
«Да, найти в жизни смысл не легко…
Пути к смыслу страшно засорены словами, сугробами слов. Искусство,
наука, политика — Тримутри, Санкта Тринита — Святая Троица. Человек живет всегда для чего-то и не умеет жить для себя, никто не учил его этой мудрости». Он вспомнил, что на тему о человеке для себя интересно говорил Кумов: «Его я еще не встретил».
Тот, кто находится внутри, в самой глубине европейского процесса познания, а не со стороны благоговейно на него смотрит, постигает внутреннюю трагедию европейского разума и европейской
науки, глубокий их кризис, мучительную неудовлетворенность, искание новых
путей.
Оценка есть
путь познания так называемых
наук о духе, но эта оценка отражается на дух, а не на сферу объективации, которая существует не только в явлениях природы, но и в явлениях психических и социальных.
— Но почему ты уверен, что
путь, который ты указываешь, истинный? Разве это не деспотизм, из которого вытекали инквизиции и казни большой революции? Они тоже знали по
науке единый истинный
путь.
Наше дело теперь — понемногу опять взбираться на потерянный
путь и… достигать той же крепости, того же совершенства в мысли, в
науке, в правах, в нравах и в твоем «общественном хозяйстве»… цельности в добродетелях и, пожалуй, в пороках! низость, мелочи, дрянь — все побледнеет: выправится человек и опять встанет на железные ноги…
В нем крылась бессознательная, природная, почти непогрешительная система жизни и деятельности. Он как будто не знал, что делал, а выходило как следует, как сделали бы десятки приготовленных умов
путем размышления,
науки, труда.
И «
наука всех
наук», «духовное художество» аскетики, ставит перед человеком прямо эту задачу создания «внутреннего человека», обретения своей подлинной сущности
путем длинной и мучительной работы над самим собой, духовно-художественным подвигом.
Одно только существенное различие надо себе уяснить в предопределении
путем физической
науки или
путем духовного познания.
Разумеется, для человечества, насколько оно живет в плоскости ума, а следовательно, до известной степени обречено на
науку и философию, должна иметь силу этика ума, существует обязанность логической честности, борьбы с умственной ленью, добросовестного преодоления преодолимых трудностей, но религиозно перед человеком ставится еще высшая задача — подняться над умом, стать выше ума, и именно этот
путь указуют люди христианского, религиозного подвига [На основании сказанного определяется и наш ответ на вопрос о «преображении разума», поставленный кн.
— То, что она (
наука) добывает
путем доказательств, для религии является просто абсолютным фактом.
Лишь таким узрением вообще и может нечто твориться (и это не только в искусстве, но и в философии с
наукой), и, напротив, настоящее творчество не достигается хозяйственно-техническим
путем с его закономерной непрерывностью, ибо незакономерность и прерывность есть отличительная его черта.
Поэтому совершенно нет нужды каждому в своем личном опыте веры иметь все содержание данного религиозного учения, подобно тому как нет необходимости для того, чтобы постигнуть природу
науки, пройти весь научный
путь человечества в своем личном опыте, достаточно познать ее на любом частном случае.
В религии человеческому духу становится доступно то, чего он не постигает ни в
науке, ни в этике, ни в эстетике (хотя каждая из них в отдельности и может указывать
путь к религии, да и действительно это по-своему делает).
Здесь начинается область «мистики», а равно и
путь «оккультизма», или «
науки, как достигнуть познания высших миров» (Штейнер).
Разумеется, искусство глубиннее
науки и поэтому стоит ближе к религии, но для нашей аналогии это различие не имеет значения.]. которым до известной степени и является
наука о религии (и именно в силу этого она может становиться и нечестием, если отступает от своего прямого
пути из-за враждебности к религии).
Фогт обладает огромным талантом преподавания. Он, полушутя, читал у нас несколько лекций физиологии для дам. Все у него выходило так живо, так просто и так пластически выразительно, что дальний
путь, которым он достиг этой ясности, не был заметен. В этом-то и состоит вся задача педагогии — сделать
науку до того понятной и усвоенной, чтоб заставить ее говорить простым, обыкновенным языком.
Несмотря на то что мы шли с разных сторон и разными
путями, мы встретились на трезвом совершеннолетии в
науке.
Глядя на какой-нибудь невзрачный, старинной архитектуры дом в узком, темном переулке, трудно представить себе, сколько в продолжение ста лет сошло по стоптанным каменным ступенькам его лестницы молодых парней с котомкой за плечами, с всевозможными сувенирами из волос и сорванных цветов в котомке, благословляемых на
путь слезами матери и сестер… и пошли в мир, оставленные на одни свои силы, и сделались известными мужами
науки, знаменитыми докторами, натуралистами, литераторами.
Но не все рискнули с нами. Социализм и реализм остаются до сих пор пробными камнями, брошенными на
путях революции и
науки. Группы пловцов, прибитые волнами событий или мышлением к этим скалам, немедленно расстаются и составляют две вечные партии, которые, меняя одежды, проходят через всю историю, через все перевороты, через многочисленные партии и кружки, состоящие из десяти юношей. Одна представляет логику, другая — историю, одна — диалектику, другая — эмбриогению. Одна из них правее, другая — возможнее.
Нас выпороли и наняли нам провожатого, бывшего пожарного, старичка со сломанной рукою, — он должен был следить, чтобы Саша не сбивался в сторону по
пути к
науке. Но это не помогло: на другой же день брат, дойдя до оврага, вдруг наклонился, снял с ноги валенок и метнул его прочь от себя, снял другой и бросил в ином направлении, а сам, в одних чулках, пустился бежать по площади. Старичок, охая, потрусил собирать сапоги, а затем, испуганный, повел меня домой.
Бесплодие и пустынность философского критицизма с его отвлеченно-призрачным самопогружением в субъект, с ненужной апологетикой
науки, мелочные разногласия этой неосхоластики, искание гносеологии без предпосылок и грубый догматизм всех этих критических гносеологий — все это указывает на внутреннюю неизбежность перехода на новый
путь.
Эта темная магия есть и в позитивной
науке, поскольку она своекорыстно хочет овладеть природой
путем человекобожества,
путем змииным.
И
наука, и философия подводят к великой тайне; но та лишь философия хороша, которая проходит
путь до последней тайны, раскрывающейся в религиозной жизни, в мистическом опыте.
Путем этого постоянного и непрерывного риска, блуждая в темноте, ошибаясь и отрекаясь от своих заблуждений, медицина и добыла большинство из того, чем она теперь по праву гордится. Не было бы риска — не было бы и прогресса; это свидетельствует вся история врачебной
науки.
К великому счастью, в
науке начинают за последнее время намечаться новые
пути, которые обещают в будущем очень много отрадного.
Все это так. Но как быть иначе, где выход? Отказаться от живосечения — это значит поставить на карту все будущее медицины, навеки обречь ее на неверный и бесплодный
путь клинического наблюдения. Нужно ясно сознать все громадное значение вивисекций для
науки, чтобы понять, что выход тут все-таки один — задушить в себе укоры совести, подавить жалость и гнать от себя мысль о том, что за страдающими глазами пытаемых животных таится живое страдание.
Чего нет сегодня, будет завтра;
наука хранит в себе много непроявленной и ею же самою еще не познанной силы; и мы вправе ждать, что
наука будущего найдет еще не один способ, которым она сумеет достигать того же, что в природе достигается естественным отбором, — но достигать
путем полного согласования интересов неделимого и вида.
Не существует хоть сколько-нибудь законченной
науки об излечении болезней; перед медициною стоит живой человеческий организм с бесконечно сложною и запутанною жизнью; многое в этой жизни уже понято, но каждое новое открытие в то же время раскрывает все большую чудесную ее сложность; темным и малопонятным
путем развиваются в организме многие болезни, неясны и неуловимы борющиеся с ними силы организма, нет средств поддержать эти силы; есть другие болезни, сами по себе более или менее понятные; но сплошь да рядом они протекают так скрыто, что все средства
науки бессильны для их определения.
Можно было не знать даже о существовании логики, — сама
наука заставила бы усвоить свой метод успешнее, чем самый обстоятельный трактат о методах; она настолько воспитывала ум, что всякое уклонение от прямого
пути в ней же самой, — вроде «непрерывной зародышевой плазмы» Вейсмана или теорий зрения, — прямо резало глаза своею ненаучностью.
Ведь приведенный мною мартиролог больных, принесенных в жертву
науке, добыт мною не
путем каких-нибудь тайных розысков, — сами виновники этих опытов печатно, во всеуслышание, сообщают о них!
Суть действия большинства из этих средств для нас еще крайне неясна, и показания к их употреблению
наука устанавливает эмпирически,
путем клинического наблюдения.
Но вот в семидесятых годах в глухом немецком городке Вольштейне никому не ведомый молодой врач Роберт Кох
путем опытов над животными подробнейшим образом изучает биологию сибиреязвенной палочки и этим своим исследованием прокладывает широкие
пути к только что народившейся чрезвычайно важной
науке — бактериологии.
Наша врачебная
наука в теперешнем ее состоянии очень совершенна; мы многого не знаем и не понимаем, во многом принуждены блуждать ощупью. А дело приходится иметь со здоровьем и жизнью человека… Уж на последних курсах университета мне понемногу стало выясняться, на какой тяжелый, скользкий и опасный
путь обрекает нас несовершенство нашей
науки. Однажды наш профессор-гинеколог пришел в аудиторию хмурый и расстроенный.
Наука не может не видеть, как регрессирует с культурою великолепный образ человека, создавшийся
путем такого долгого и трудного развития.
— Он есть, — уклончиво отвечал он. — Ваш же
путь,
путь труда, самообразования, борьбы — химера. Он выдумка людей, сидящих в роскошных кабинетах и проедающих наследственные капиталы, нажитые их отцами и дедами более реальным
путем, ничуть не похожим на рекомендуемые фантазерами-внуками, этими сибаритами в жизни,
науке и искусстве.
Наука не может существовать без профессоров и учителей, хотя бы самых посредственных, без академий и университетов, иерархически организованных, но живет и движется она гениями и талантами, открывателями новых
путей, зачинателями и революционерами.
На другом
пути стоит французская философия
наук, у Мейерсона, Бруншвига и др.] Вопреки Гуссерлю, который делает по-своему грандиозные усилия придать философии характер чистой
науки и вытравить из нее элементы мудрости, философия всегда была и всегда будет мудростью.
Философии мир раскрывается иначе, чем
науке, и
путь ее познания иной.
Философии вечно угрожает рабство то со стороны религии, то со стороны
науки, и трудно ей удержаться в своем собственном месте, отстоять свой собственный
путь.
Это
путь выхода в общество с его общеобязательными формами, это
путь общеобязательной
науки.
Добрые гении пролагают железные
пути, изобретают телеграфы, прорывают громадные каналы, мечтают о воздухоплавании, одним словом, делают всё, чтоб смягчить международную рознь; злые, напротив, употребляют все усилия, чтобы обострить эту рознь. Политиканство давит успехи
науки и мысли и самые существенные победы последних умеет обращать исключительно в свою пользу.
Кажется, что все
науки соединились, чтобы осветить нам
путь в этом лабиринте человеческой жизни.
Особенная любовь к своему народу прежде соединяла людей, в наше же время, когда люди уже соединены
путями сообщения, торговлей, промышленностью,
наукой, искусством, а главное, нравственным сознанием, такая особенная любовь к своему народу не соединяет, а разъединяет людей.
И он надеялся достигнуть ее
путем популяризации естественных
наук.
Сущность всякого религиозного учения — не в желании символического выражения сил природы, не в страхе перед ними, не в потребности к чудесному и не во внешних формах ее проявления, как это думают люди
науки. Сущность религии в свойстве людей пророчески предвидеть и указывать тот
путь жизни, по которому должно идти человечество, в ином, чем прежнее, определении смысла жизни, из которого вытекает и иная, чем прежняя, вся будущая деятельность человечества.
Не раз указывал я, что
путей сообщения у нас, можно сказать, не существует, что судоходство наше представляет зрелище в высшей степени прискорбное для сердца всякого истинного патриота, что в торговле главным двигателем является не благородная и вполне согласная с предписаниями политико-экономической
науки потребность быть посредником между потребителем и производителем, а гнусное желание наживы, что земледелие, этот главный источник благосостояния стран, именующих себя земледельческими, не радует земледельца, а землевладельцу даже приносит чувствительное огорчение.
«Лучше совсем истребить
науки, нежели допустить превратные толкования», — писал он в циркуляре, а Скотинин, как дважды два четыре, доказал ему, что всякое усилие, делаемое человеком, с целью оградить себя от каких-либо случайностей, есть бунт против неисповедимых
путей.